ВИНДЛАНДИЯ «В поисках счастья, в погоне за истиной…»

Кама и я

Два рядом находящихся города Чайковский, Пермская область и Воткинск, Удмуртия. Первый – город при гидроэлектростанции. Молодой, ему всего около полувека. Но для меня он был очень интересен и вызвал бурю эмоций и долгие мысли. Конечно, энергетика в нашей стране – отрасль богатая. Но не только в богатстве дело, но и в умении им распоряжаться. В городе этом я увидела то, что должна была каждый день видеть у себя дома, в Хеломе. А не вижу. И больно и обидно это!( Read more... )

На следующий год мы снова погрузились на борт «Александпра Герцена», только не в Нижнем Новгороде, а в Казани. Чтобы, экономии ради, исключить из путешествия уже пройденный нами участок, чтобы двинуться по маршруту Казань – Пермь – Казань по Каме.

Сама Казань стоит отдельного рассказа, и лишь один необщий момент в ней кажется мне незабываемым. Чайхана «Шелковый путь» рядом с рынком. Куда мы притопали усталые, с поезда, плавящиеся от зноя, голодные и – при этом – прижимистые, не желающие ни идти в дорогой ресторан, которых немало в центре большого города, ни кусочничать. Уютный подвальчик с белеными стенами, украшенный каллиграфически написанными сурами из Корана, с колоритным приветливым хозяином, богатым меню и вкусной, свежайшей едой по удивительно невысоким ценам! Мы наелись, отдохнули и прониклись чинной и спокойной атмосферой настоящей восточной трапезы. А мне очень понравились лепешки с кунжутом!

Казань готовилась к своему тысячелетию и просто кипела от работы. Везде дымился укладываемый асфальт, наводился последний глянец на новостройки, прежде всего – великую мечеть, на которую позднее нам довелось взглянуть со стороны реки, в зареве огней, сияющих под полной луной…
А наш путь лежал в сторону дремучих лесов, туда, в Пермь, в Парму…( Read more... )

После похода на север прошло два года. Все лето 2003 года Булджер проболел, бедняжка. А в 2004 мы вновь поплыли. На этот раз взяли путевку по маршруту Нижний Новгород – Самара – Нижний Новгород на теплоходе «Александр Герцен». (Ну, куда я без Герцена! И бабушка моя работала в библиотеке имени Герцена, которую основал в Вятке ссыльный Герцен, и моя любимая «Зеленая лампа» загорается именно там, в «герценке»…)

Какая все-таки разная Волга! В верховьях она совсем другая, более, мне лично, симпатичная и родная. А ниже - она превращена в цепь водохранилищ, которые, безусловно, нанесли существенный вред природе – достаточно посмотреть в саму воду – зеленовато-мутную, неживую. И все-таки река пока справляется и лечит сама себя из последних сил. Горькие призраки затопленных деревень и опустившихся под воду церквей, тревожили наш путь на юг.
Здесь возникало много тем для разговоров с детьми и ответов на их вопросы – Волга здесь жила историей, промышленностью и историей промышленности, и один крупный город сменял другой, поражая масштабами заводов. Я помню, как еще в одиннадцатилетнем возрасте побывала на строящемся грандиозном КАМАЗе, и как захватило дух.

Знаете, как бы не глумились нынче над ВАЗом, а я была рада показать его сыну!( Read more... )

Бабушка с дедушкой показали мне преимущества этого вида отдыха, которыми я убежденно прониклась. Ничего лучше для себя, чем речные круизы по России, я не представляю. Для меня это не идет ни в какое сравнение по получаемому удовольствию со статичным, пляжным отдыхом на море. Это – мое представление о счастливом лете, когда ежесекундно меняясь, мир крутит свой калейдоскоп перед твоими глазами, овевая свежестью и легким плеском волн. Когда тело пребывает в покое, а душа путешествует – в пространстве и во времени, как губка, впитывая все новое.
Как только немного подросли мои дети, мы, сначала отдав дань традиции, съездили летом на море, в Анапу, и оба – я и Булджер – согласно пришли к выводу: это не наше. Жарко и скучно. Экскурсии, конечно, были, но не такие, чтоб очень...( Read more... )

Когда мне было лет одиннадцать, мои бабушка и дедушка взяли меня с собой в путешествие на маленьком двухпалубном теплоходе «Кировчанин» по трем рекам – Вятке, Каме и Белой от Кирова до Уфы и обратно. Путешествие это длилось недели две, и оставило массу впечатлений. Многие из увиденных мной городов и поселков поразили мое детское воображение какой-нибудь странной деталью, необычным происшествием. Или просто – необъяснимо понравились. Просто почувствовалось – хотела бы я здесь остаться «на подольше». Например, маленький городок Уржум. Или курортное местечко Вишкиль. Или Разбойный Бор – одно название чего стоит! (Бабушка с дедушкой даже намекали, что в этом месте следовало бы меня оставить, чтобы оно не просто так называлось, а имело, так сказать, реальное содержание – хотя бы одного разбойного ребенка).

Толстый парень, романтик, представляющий себя Жаном Вальжаном из «Отверженных» Гюго. Прославленный хулиган своего поколения, драчун, гроза своего двора, головная боль участкового. Знающий русскую историю так, как если бы изучал ее в хорошем университете. Горячий и убежденный демократ в истинном, а не конъюнктурном понимании этого слова. Дважды вступавший в комсомол и дважды из него выступавший. Рабочий, электромонтер, с высшим экономическим образованием.

Не умеющий врать, воровать и подлизываться. Честный до самовредительства.

Любопытный, как мальчишка. Вздорный, как девчонка.

Внешне – Карлсон без пропеллера. Внутренне – Зигфрид из «Лебединого озера».

Книгоед. (Обладатель абсолютного, на мой взгляд, литературного вкуса – поклонник «тяжелого» психологического – русского и не только – реализма. Из «легкой», развлекательной литературы предпочитающий Хейли и Гришема).

Изобретатель. Любитель автотюнинга и реставрации антикварно-помоечной мебели. Искусный резчик по дереву – видимо, что-то проснулось из генетической памяти. Один его дед – деревенский колдун и по совместительству председатель колхоза (парадоксы истории финно-угорского северо-востока России). Другой его дед – буржуа, и по совместительству инженер-изобретатель, репрессированный в тридцатые. Одна из бабушек – носитель немецкой крови.

Горячий и таинственный коктейль из кровей дает себя знать во многом. Тонко-щепетильный в деловых (денежных) обязательствах. И страшный неряха в быту. Терпеть не может выбрасывать вещи, которые можно, переделав, под что-то изобретательно приспособить. Проявлял таланты лозоходства – с помощью «рамки» нашел несколько «колодезных точек». С удовольствием разговаривает с животными и маленькими (в том числе и с еще не родившимися) детьми.

Прекрасно катается на коньках и плавает. Довольно слабый лыжник. Серьезно занимался греко-римской борьбой и тяжелой атлетикой.

Служил в армии на Сахалине и Курильских островах. Несбыточная мечта моя – побывать там с ним вместе.

Очень хороший отец. Терпимый, спокойный, принципиальный по-крупному, снисходительный в мелочах. Прекрасный друг.

И все-таки, во многом, ребенок.

Он бросил пить ради сохранения семьи. Бросил курить ради сохранения здоровья. Думаю, что никогда не бросит слушать рок-музыку, читать, всюду совать свой курносый нос, ковыряться в земле, «искать пятый угол» во всем в жизни.

Мой муж.

Булджер.

Владилен Александров.

Сегодня ему – буммм-ба-бах! – стукнуло сорок восемь. И – бабах-трах-тарарах! – двадцать лет назад мы с ним познакомились.

Гриппует. Смотрит телевизор и грызет печенье.

Выздоравливай, Ёж! Целую тебя! Расти большой.

Шучу. Просто будь.

Наш математик был умен, красив, грозен, высок, обладал звучным голосом, ядовитым чувством юмора и сияющей лысиной. Брюс Уиллис ни дать – ни взять, впрочем, Брюсушка еще тряс приличной шевелюрой, когда наш математик пускал солнечные зайчики своей полированной башкой, и обметал свои огромные лакированные штиблеты лихими черными брюками-клеш (все в институте знали, что наш огромный красавец - математик, R. в молодости служил на флоте).
Он был ядовит и грозен, и страшен в гневе. Любого, кто попробовал бы проявлять открыто отсутствие интереса к математике на его лекциях, он вышучивал так, что на несчастного потом полгода реагировали смехом все, в том числе и его друзья. И при этом был вполне человечен. Один раз я, «защищая честь факультета» на соревнованиях по легкой атлетике, получила травму, и шла к главному корпусу на консультацию перед экзаменом, назначенным на завтра, жалкими приставными шажками. Вдруг на меня упала огромная черная тень, и бывший моряк, а ныне доцент, спросил меня, что со мной. Я, молча, показала ему ногу, к которой была прибинтована тапочка, вместо босоножки, надетой на другую ногу. «Ничего интересного сегодня на этой консультации не будет. Поезжайте домой. Послезавтра я приеду принимать экзамен у заочников в филиале института в вашем городе. Придете туда. Я там приму у вас экзамен».
Это было царской щедростью! Продлевать летнюю сессию или откладывать экзамен на осень не входило в мои планы, а отлежаться дома, а не в общежитии, было просто насущно необходимо. Экзамен тот я благополучно сдала.
А на последнем экзамене по высшей математике, где мы должны были с ним попрощаться, R. отколол номер, запомнившийся мне надолго.
( Read more... )

По образованию, полученному в институте, я - эластомерщик, проще говоря – резинщик. Когда я училась, нам рассказывали байку о том, как однажды, на одном из советских предприятий по выпуску резинотехнических изделий выполняли заказ на поставку крупной партии легких резиновых туфель-калош для дружественной Индии. Наши специалисты поработали на славу. Калоши были сделаны на совесть, с учетом специфики национальных традиций дизайна обуви, стойкие к высоким температурам и даже несъедобные для каких-то зловредных насекомых, грызущих всё на свете, в том числе и некоторые другие – не советские – калоши.

И все были бы довольны. Если бы кто-то не перестарался – на подошве калош была выдавлена фигурка Чебурашки.

Вся партия калош оказалась забракована. Вышел большой скандал. Представляю, сколько полетело голов! А почему?

( Read more... )

Трое детей не старше десяти лет, просто, но аккуратно одетые с большими сумками, деловито подходят к кассе и покупают три билета до невероятно дальнего поселка. Ехать туда несколько часов. Пересчитав сдачу, они чинно в ряд садятся на скамеечку автовокзала и терпеливо ждут объявления на посадку. Два мальчика и девочка. Один из мальчиков – толстяк, щёки – на плечах. Но при этом подвижный. Чем-то все трое неуловимо похожи. Может быть – это двоюродные братья и сестра. А может, просто односельчане, из деревни, где все друг другу – родня. У детей очень умненький, бодрый вид. Может быть, это трое отличников из сельской школы ездили на предметную олимпиаду в районный центр. Или просто навещали городскую родню. Встали и потопали на платформу. Мальчишками командует девочка – она собранная, серьезная «маленькая мама».

Молодая женщина с двумя сыновьями в бордовых бархатных бриджах и лиловом пончо. Младший – в сидячей коляске, старшему – лет восемь. В привокзальном кафе мама капризно делает заказ: «А этот сок для детского питания? А этот? А это у вас что?..» (Мордочка ее пухлая перекошена от отвращения). Купив детям по коробочке сока, она вдруг добавляет: «И три пирожных с кремом!» (У меня падает сердце – пирожные с кремом! В привокзальной кафешке! Один из детей – от силы двухгодовалый!) «Да! И бутерброд с ветчиной. Пиво (импортная марка) в жестяной банке. Сигареты (самые дорогие из ассортимента)». Дамочка явно «на понтах». Отчаянно некрасива и хамовата. Чувствуется, что «при деньгах» она недавно. Никто из мне известных состоятельных людей близко бы не подошел к такому кафе. И максимум, на что бы сподобился – бутылочку минеральной воды. Да… Вот уж кого-то попутал бес… Через двадцать минут – экспресс. Ждем. Дама курит сигарету за сигаретой, жрет пирожное с кремом и запивает пивом. Дети уже выпили сок. На мою радость маленький выронил пирожное на заплеванный перрон. На мой ужас, мамаша подняла его, обдула, и вручила чаду. Перед самой подачей автобуса старший кричит на весь вокзал: «Мама! Я хочу какать!» Боясь проворонить автобус, мамаша гонит беднягу на обочину, где тот, скрючившись, сидит. «Мама! Бумажку!» «Где я тебе возьму! Давай иди быстрее!» Подают автобус. Бедные дети втаскиваются внутрь, мамаша докуривает, и разрешает водителю трогаться. Всю дорогу она ругается по телефону с мужем под крики маленького. Старший сидит молча. Маленького через час начинает тошнить, не то от тряски, не то от жизни такой. Успокаивают его тумаками.

Остаток вечера я лечу расшатанные этой сценой нервы…

Я так устала, я просто таю, как кусочек сахара в стакане крепкого горячего чая.

Сегодня – только мягчайшая и легчайшая фортепианная музыка. И полстаканчика муската.

Я сегодня гребла на галере. Устали мои ручки.

Сегодня я работала скороходом падишаха. Устали мои ножки.

Сегодня я подражала верблюду – не пила и не ела много часов. И только шла, раскачиваясь, глядя остекленевшими глазами на далекие пальмы, понимая – это только мираж, но это ничего не меняет, идти-то надо.

Сегодня я видела, как двигалось по небу солнце – так быстро летело время в заботах.

Сегодня хороший, но трудный день. Я никого не подвела.

А сейчас я думаю о далеких друзьях. И воздух заполняется дымной вязью легчайших слов, обрывков фраз: «Благословние мое да пребудет…» И теплая слеза, и горячая тяжелая рука – чугунная рука – машет вам из-за зубчатой стены чернолесья, где ходят только звери да поезда, из-за уймища городских толп. Мысленно целую макушки. Как усталая мать, обходя одну за другой детские кроватки.

Ведь вы тоже устали. Отдыхайте. Слушайте добрую музыку, читайте любимые книги.

Налейте себе горячего чая или немного вина. Вы заслужили покой этого вечера, когда за окном поскрипывает долгожданный снег под ногами редких прохожих.

И только трехшерстный котенок, прыгает, не уставая, и ловит снежинки. Он не устал, потому что – глупый. А мы с вами – нет. Доброго вам вечера и спокойной ночи, дорогие мои!

В темном лесу сладко уснули ёжики.

А в дальней деревне, в самой дальней на свете деревне, вздыхает в хлеву большая теплая корова.

Собаки Бобик и Белка устали бегать весь день и, понюхав друг друга на прощанье, устало ковыляют по домам. Завтра они увидятся вновь – у них брак с раздельным проживанием. Черный лохматый Бобик протиснется под воротами и устроится под боком у коровы. А чистенькая белоснежная Белка будет ночевать с людьми – под столом.

Кошки проснулись и лезут из всех щелей на улицу – общаться, охотиться, колдовать. Выяснять отношения. Интриговать, шипеть.

Если они не на шутку разбушуются – на улицу выйдет старый, просто зеленоватый от времени, пёс Гром. И грохнет-громыхнет: «Рор»! Гром мало что видит, и почти не бегает. От старости уши у него практически отсутствуют – не то пообмёрзли, не то пооборвались, так, черные дырки в огромной, почти медвежьей башке. Гром – большой серо-бурый иззелена, как обомшелый валун, грозный зверь, и он такой старый, что никто уже не помнит, когда он был молодым. И под стать ему – Кошамаша.

У Кошимаши тоже нет ушей, только она не позеленела, а пожелтела от старости. Они живут в домах по соседству.

Часто я смотрю на календарь и думаю – что будет значить сегодняшний день для миллионов людей, живущих на земле. Для кого-то этот день радостен. Это день рождения – свой или близких. Это – памятная дата десятков разнообразных культов и религий, бытующих среди людей. Это – годовщина свадеб, знаменующих собою расцвет самых светлых и дорогих чувств человека к человеку… А может быть, это день знакомства… На автобусной остановке, на железнодорожной платформе, в университетской библиотеке, в магазине, на танцполе – вдруг пересекутся робко-равнодушные взгляды, внезапно потеплеют, словно какими-то священными соками налившись, и навсегда запомнятся, будто нимбом окруженные, облики, увиденные такими – какими их задумал Бог. А потом они запомнят свой Первый Раз. Не могут не запомнить – мы так устроены, животные-люди... Для приверженцев традиционных религий это будет Первая Брачная Ночь. Для многих других – не привязанный к обрядности – просто день Познания друг друга. Но тот, кто трепещет, кто запомнит это навеки– благочестив, вне зависимости от вероисповедания и данных обетов.

Женщины всегда помнят дни рождения детей. Для них это не только повод украсить свечами торт, но и воспоминание о боли, о схватках, о схватке с жизнью… Любая женщина – словно Иаков, боровшийся с кем-то, незримо могучим и священным, не в святотатстве, а в радостных и тревожных объятиях борьбы-братания. Роды – это эпическая поэма в каждой судьбе, только для одних она памятна, а других – прячется в пыльных кулисах подсознания...

Темный близнец Рождения – Смерть. Для кого-то этот день окрашен трауром, день, когда навеки смежил очи близкий и любимый человек. Трудно миновать его бестрепетно, он, как рубеж, отсчитывающий грустные юбилеи.

Иногда я смотрю на календарь и думаю – среди этих 365 – 366 дней скрывается и до времени скрытый от меня мой последний день. Как мне относиться к нему – неведомому, тайному, таинственному?

Мой последний день! Я не обижаюсь и не злюсь на тебя! Я хочу, чтобы тебя озаряло солнце и овевал ветер. И чтобы календарь не переставал шелестеть страницами дальше. Спрячься от меня среди других радостных и прекрасных дней, и будь мне неведом еще долгие годы!

Только, пожалуйста, не думайте, дорогие мои, что я смеюсь над вами! Я не смеюсь и не заношусь. Потому что я-то знаю, что в этом я – такая же, как вы, это вы, возможно, заблуждаетесь на мой счет. Начну издалека.

Было время, когда несколько человек, находящихся в моем близком окружении, начали указывать мне на один мой существенный недостаток. Я пока не готова сказать – какой. Это несовершенство мучило и меня, и я тосковала, и даже прилагала некоторые усилия, чтобы исправиться, хотя убожество результатов горько смешило и меня саму.

Вскоре после апофеоза упреков и насмешек, я оказалась на долгосрочных курсах повышения квалификации в одном серьезном месте, где, помимо мощной и напряженной специализированной программы нас – в виде эксперимента – решили серьезно протестировать психологически. И посвятили этому едва ли не неделю времени. Тесты и опросы шли валом, их обрабатывали на компьютере - это тогда было страшно «круто». Можно смело сказать, что я ответила на десяток тысяч вопросов, многие из которых повторялись в вариациях, и не была, как довольно многие из тестируемых, отбракована по «лживости». Позже нам сообщили результаты, и мой «запароленный» номер получил огромную распечатку с диковинными выводами. Прочитав результат, я схватилась за голову. Холодный механический расчет выдал как одно из моих характерных – даже в не создающем комфорта избытке - качеств именно то, в отсутствии которого меня обвиняли близко знавшие меня люди. Набравшись смелости, я пошла к психологу, проводившему тестирование. И вновь переспросила – не ошибка ли это? Он ответил, мол, Вы так страдаете от избытка ЭТОГО, что в качестве самозащиты имитируете недостаток ЭТОГО. «Но зачем же я это делаю?» - спросила я. «А чтоб не было так больно!» «Но ведь мне же – сил нет как – хочется открыто проявлять ЭТО, но я выгляжу так глупо, противно и жалко…» «С блеском вызова имитировать ЭТО легче, чем открыто и естественно проявлять», - был ответ…

Долго, долго я обо всем этом думала.

Вчера вечером у нас пропала бабушка – мама Булджера. Причина этого была в том, что дождь, льющийся на снег, прихватило морозцем и весь город превратился в каток. Кто ушел в гости на своих двоих, был вынужден обратно либо идти на четвереньках, либо лететь на крыльях. Либо – по Маяковскому:

Можешь убедиться,

Что земля поката –

Сядь на собственные ягодицы

И катись!

Разумница бабушка не спеша двигалась по дороге до дома, как улитка по склону Фудзи, пока два ее сына, перезваниваясь, гадали – где мама и как закончится футбольный матч. Меня же, честно говоря, футбол тревожил меньше. Но все кончилось хорошо, и наша путешественница благополучно достигла дома.

Сегодня утром в окна радостно начали стрелять солнечные зайчики от стекол проезжающих машин, и Булджер, вскочивший в половине шестого утра, успел построить неимоверно смелые планы по обустройству России в целом и двух своих гаражей в частности. Шумно топоча по всей квартире, он собирался, похожий на крепенького и сознательного социалистического полярника, речитативом воспевая собственную ожидаемую трудовую доблесть. «Лейся песня на просторе, не грусти, не плачь жена, штурмовать далёко море посылает нас страна…» Очень-то надо плакать! Сейчас я спокойно попью кофе, и мне не будут пересказывать десятый раз вчерашний матч Россия – Словения. Но не успела я намазать себе бутерброд, как сконфуженный Булджер прибежал обратно, потирая попу.

Люблю субботний вечер. Накануне, вечером пятницы еще сказывалась горячка рабочей недели. А завтра, в воскресенье, в это же время начнут вспоминаться несделанные за выходные дела, ускорится темп, появится суета и раздражение на саму себя, погасит которое лишь хорошая книга или фильм.

Субботний вечер – квинтэссенция выходных... Погуляла. Закупилась. Приготовила обед. Постирала. Поперебирала вещи, нашла несколько потерянных и порадовалась. Нашла несколько ненужных, выбросила и опять порадовалась.

Позвонила моя подруга, мы поговорили. Ее проблемы встревожили, но память подсказывает, что это же самое я слышала от нее по меньшей мере три десятка раз, по десятку в десятилетие, и мои советы, которых она упорно просит, не в силах исправить – ее и трудные ситуации, в создании которых она – непревзойденный мастер. Она никогда не бывает ни счастлива, ни несчастна, а только исступленно борется за счастье, до которого остается один, последний шаг, и несчастна оттого, что этот шаг никогда не сможет стать последним... После этого разговора я глубоко вздохнула – как хорошо, что я – не она.

Мое счастье – все возможное, все отпущенное мне в этом мере, все доступное, все, чего я заслуживаю, все, о чем я мечтаю – достижимо не с помощью шагов, а лишь движениями мысли и души. Оно далеко и близко. Во мне и со мной.

А еще у меня полно вкусной, но нетяжелой еды, мягкий свет лампы над уютным ложем, мягким и коричневым, словно мхом выстланное гнездо. Хор Турецкого поет мне не самую популярную вокальную музыку, ради которой и был когда-то создан.

Все близкие рядом, и каждый занимается своим делом, но я слышу их голоса, шум, который создают их уютно-приятные занятия – резьба по дереву, волшебная компьютерная игра с дивными летающими существами, шорох книжных страниц. По телевизору показывают что-то о внеземных цивилизациях, и Булджер то и дело восклицает: «Вот чепуха! Бред! Ага! Все контактёры были пьяные! Обкуренные! Да, да, валите все мировые катаклизмы на инопланетян!» Шумит он, ругается, думает, я поверю в его скепсис. Он очень боится прослыть романтиком и мечтателем, верящим, что во Вселенной мы не одиноки. На самом деле он именно таков, поэтому бурчит он для меня, а для себя – заинтересованно смотрит и слушает.

Почитала книжку, а сказать по чести – три книжки. Я одновременно, параллельно читаю, так привыкла, это мне больше нравится, позволяет уравновеситься, это особенно приятно сегодня.

Пью зеленый чай. Грызу яблоки. Слегка болят суставы. Душа легкая.

За окном уже стемнело.

Мне хорошо.

Мы все работаем, мы все люди серьезные. Но ничто так не согревает сердце, как мелкие безобидные странности и чудачества людей, находящихся рядом.

Мой молодой друг Медвежонок охотится на насекомых. И хотя я всячески стремлюсь спасти от его карающей десницы всевозможную летающую мелочь, он все равно улучит время и радостно пришибет несчастную мимолетящую тварь. Особенно ненавидит ос. Достается и бабочкам. Причем трофеи Медвежонка лежат неподалеку от его рабочего места. На попытки убрать очередное тело, он спрашивает с металлом в голосе: «Вам это – что, мешает?». Трупик бабочки, который Медвежонок бдительно охраняет уже второй месяц, я накрыла стеклянной чашкой Петри. Красавица-крапивница теперь возлежит прямо перед носом Медвежонка, как Царевна в хрустальном гробу.

Ёжик любит покушать сладенькое, в количествах, потребных для оплаты неправедных услуг Мальчиша-Плохиша мировым буржуинством. При этом Ёжик приговаривает: «Я люблю всё то, отчего люди мрут и дохнут». Хрустит и жуёт она весь день. Самое забавное, что, несмотря на все эти излишества, фигурка у Ёжика – хоть куда!

Ушедшая на пенсию наша бывшая начальница, тёзка всемирно известного автомата, очень любила на работе заниматься подготовкой огородных семян к посадке. Она вычитала, что семена надо выдержать в тонком слое питательного раствора при температуре около 36-37 градусов. Семена, разложенные по пакетикам, снабженные бирочками на веревочках, намоченные раствором удобрений, греются в тепле возле величественных персей четвертого нумера. Все это торчит из-под белого халата, проступает мокрыми пятнами и заставляет охать – ах, какой противный компресс! Но чего не сделаешь ради урожая.

Формальный молодой начальник на моей работе ходит в пилотке. Я ехидно сказала: «Под Элтона Джона косите?», думала, снимет – не снял. Лишь развернул ее на 90 градусов – с уха на ухо.

 Мой друг Циник окончил педуниверситет и лет шесть проработал учителем иностранного языка в школе-интернате, той самой, где работали его бабушка и мама с папой, и где учился и он сам. Хоть речь и не об этом – Циник был одним из лучших, по моему мнению, образцов «профпригодности» молодого учителя. Вдумчивый, добрый, с великолепным, несовременно-нравственным чувством юмора и безудержной фантазией, терпеливый, слегка медлительный, обаятельный, с «чудинкой». Я была бы счастлива и горда, если бы моих детей учил именно Циник. Как часто я буквально «подкидывала» ему крохотную дочь и убегала «в пампасы», совершенно озверев от одиноких родительских вахт во время «задуров» моего мужа. (Девушки и дамы! Как хорошо иметь молодого друга-мужчину, педагога по образованию и призванию, задушевного, понимающего, полного свежих педагогических и философских идей, который трепетно ухаживает за вашей младшей сестрой и при этом рыцарски-преданно служит вам. Мне повезло: в моей жизни случилось чудо - тезка архангела - Небесного министра обороны,  по прозвищу Циник, которого моя дочь чтит, как крестного отца, хотя он, как и я,  - полуеврей – не совсем определился со способом религиозной самоидентификации).

(О том, как Циник заинтересованно боролся за судьбу маленького таджичонка-гиперкинета – здесь:  
http://l-eriksson.livejournal.com/91455.html)

На формирование Циника, безусловно, оказал огромное воздействие, пример его родителей, педагогов, истово служащих детям с ослабленным здоровьем,  неповинных в том, что «социальная болезнь» - туберкулез – простёрла свои жуткие крылья над их семьями. В этой школе-интернате постоянно идут хоровые спевки и тренировки по каратэ – ради улучшения вентиляции детских легких пением и боевым криком… Но, помимо профилактического оздоравливающего воздействия, в школе еще и вполне на высоте находится учеба…

Однажды мне позвонили родители Циника и предложили приехать, чтобы увидеть настоящее Чудо.

Я приехала. Чудо звали Наташа по прозвищу Кот-в-сапогах.

 

( Read more... )

 

 Жила-была рыбка. Древнейшая на земле, из тех, что остались памятником далеким ушедшим эпохам, когда солнце было светлее, и морская вода не горчила от сотен тысяч тонн слез, пролитых живыми существами.
Рыбка жила в море, жила морем, любила море, дышала морем, морем было само ее существо.
Но море - оно не доброе, не злое, оно само по себе никакое. Оно дает живым существам жизнь и отнимает ее. Другого способа жить, чем плыть, у рыбок нет.
И вот однажды море ушло. Отхлынуло. И рыбка осталась на суше, одна. И полетела бы за морем, но по-настоящему рыбки летают, только плавая.
Рыбке было плохо. Рыбке было больно. Она задыхалась, ей казалось, что она гибнет.
Но она встала на свои плавнички, как на лапки, и пошла куда-то. На свежий чуть соленый запах. Она идет медленно и тяжело, ведь она - рыбка. Плавнички подгибаются, она сохнет и тяжело дышит.
Думаете, не дойдет, не спасется?
А ну-ка, пойдем вместе. Мы с тобою, моя рыбонька, дойдем до нового залива и нырнем, и душа снова запоет от счастья, веришь? 
Пока нет. Слишком больно.
Знаю. Я сама хаживала, погляди в мои тусклые очи, они сильно умножили соленость морских вод. На мои ободранные плавники. Но я не сдалась. И ты не сдашься. Ведь мы с тобою не зря похожи.
Мы с тобою - неистребимое древнее племя. Кистеперые рыбы, латимерии.
Или - Женщины, кому как нравится.
Я с тобой, рыбка! Идем же! Идем! Идем!

 Когда-то в пору своей мятежной юности я оказалась в странной переделке. Парень, которого я тогда очень любила, служил в армии, и там с кем-то крепко подрался. После этого его, беднягу, отправили на обследование в психиатрическую больницу – солдату положено драться с врагом, а не со своими старшими товарищами, правда? Нехорошо вышло, некрасиво. И парень мой перепугался, и семья его, да и я какое-то время не находила себе места от тревоги и несколько раз съездила к нему в больницу, благо, служил он неподалеку, в Пермской области. Пока там не разобрались, «кто виноват» и «что делать» и не отправили моего белокурого бедолагу обратно в часть дослуживать, а кое-кого из его старших товарищей – в дисбат. Случай тот еще, но пусть он о нем сам рассказывает, благо он и сам лихо и складно пишет, где-то там, в городе на букву «М». Речь не о нем, и даже не обо мне. А о чем? Да не знаю даже, как сказать. Вот просто приключилось однажды такое – проходной эпизод, и если бы он мне не запомнился, я бы совершенно не удивилась. А запомнился.

Представьте себе девчонку, которую родители ругали почем зря за то, что мало того, что  как дурочка, влюбилась, так еще и с таким дурачком связалась, девчонку, которая собрала все свои деньжата и поехала, накупив полную сумку конфет, носков, крема для бритья, конвертов, сигарет, ручек, шампунек, и прочих земных чудес для солдата-неадеквата, дрожа от страха, вдруг как этого солдата не дадут повидать и даже не покажут. Подумаешь, какое оно сокровище! Показали. Дали накормить, пореветь рядом и даже поцеловать, а что еще девчонке надо, да и мальчику-солдату в пижамке на два размера его меньше, голодному и перепуганному… Такие стрессы только в юности и переживать! Вспоминать, как сказали бы нынче ровесники нас с ним - тогдашних, «стрёмно» и одновременно – «по кайфу». Ночь в дороге туда, там весь день в состоянии перманентного ужаса, ночь в дороге обратно на третьей, багажной полке общего вагона, денег-то негусто… Приехала в Киров спозаранку, автовокзал еще закрыт, и до его открытия пара часов. Пошла я в зал ожидания на железнодорожном вокзале. Забилась в уголок, сумку под голову и подремать бы час-полтора...

А теперь – автопортрет в юности. Всклокоченные темные волосы, длинные, слегка кудрявые, с диковинной подростковой проседью. Глаза красные от бессонницы и слёз, и нос красный тоже, от заплаканного шмыганья и сопливый от холода. Одежда, которую я не снимала двое суток – мятая, кое-где в пыли, темно-синяя куртка с кучей всяких молний и клёпок, породистые джинсы и кроссовки «устряпаны» грязью так, что их породистость уже никому не видна. Под головой большая сумка, которая по пути туда была до треска набита едой и всяким гражданским барахлом, сейчас нелепа, как пустой мешок. Зябко ёжусь, втягивая голову в плечи, то и дело зеваю.

 

 Часто бывая в расположенном неподалеку от нас книжном магазине, и так усердно прочесывая его товар, что нажила уже 15%-ную скидку (что будоражит мою скупердяйскую натуру и стимулирует ее на новые и новые траты), я часто с тревогой думаю о судьбе книг, стоящих на его полках. Сразу, у входа – горькая, обидная полка, перед которой толпится народ: на помещенные на ней книги заявлена 50%-ная скидка. Что это значит? Книга не нашла своего читателя вовремя, и что тому причиной? Была она плоха – глупа, пошла, скучна? Неряшливо издана? Или не получила необходимой – как любому товару – рекламы? №1 – не жаль совершенно.  №2 – досадно. Иногда, даже зная, что с удовольствием бы почитала это произведение, этого автора, пойдешь и поищешь другое издание, или поскромнее – я не богачка, или с корешком покрепче, ведь понравившуюся вещь  читать будет вся моя семья, а то и друзья и коллеги. Уж не говоря о том, что в переведенных с другого языка книгах очень важно качество перевода, и имя переводчика многое может сказать опытному глазу. Некоторых нерях-издателей и горе-переводчиков надо отдать на растерзание авторам, порка им была бы обеспечена!  А вот за №3 мне всегда больно. Ради него я и сама часто подхожу к этой грустной полке.  Как часто там оказываются прекрасные книги, которые сделали бы честь любой домашней библиотеке, только люди не знали об этом.  Не всем авторам так повезло, как по-моему вполне симпатичной детской писательнице Джоан Ролинг, которая, конечно, и сама не оплошала со своими семью книгами о Гарри Поттере (в отличие от их переводчиков на русский язык, огрехи которых разбирают даже школьники на уроках английского языка) , но  что касается продуманности рекламы ее книг  – «щоб я так жил!»

По какому принципу ориентируются люди в книжном море, на что смотрят?

 А посмотрите-ка, что по поводу издательства и продажи книжной серии в сегодняшнем посте http://lisnerpa.livejournal.com/238678.html  пишет lisnerpa

 По-моему, Джоан Ролинг с ее продвижением на книжный рынок романов о Гарри П. просто отдыхает!